Неточные совпадения
Люди добросовестной учености, ученики Гегеля, Ганса, Риттера и др., они слушали их именно в то время, когда остов диалектики стал обрастать мясом, когда
наука перестала считать себя противуположною жизни, когда Ганс приходил на лекцию не с
древним фолиантом в руке, а с последним нумером парижского или лондонского журнала.
В аттестате его сказано было, что он знает с дюжину
наук да с полдюжины
древних и новых языков.
Когда Клагес видит в возникновении сознания, интеллекта, духа декаданс жизни, болезнь, он, в сущности, выражает на языке
науки и философии
древнее сказание о грехопадении и утере рая, но натурализирует идею рая и думает, что он возможен в мире падшем.
Но первое: я не способен на шутки — во всякую шутку неявной функцией входит ложь; и второе: Единая Государственная
Наука утверждает, что жизнь
древних была именно такова, а Единая Государственная
Наука ошибаться не может. Да и откуда тогда было бы взяться государственной логике, когда люди жили в состоянии свободы, то есть зверей, обезьян, стада. Чего можно требовать от них, если даже и в наше время откуда-то со дна, из мохнатых глубин, — еще изредка слышно дикое, обезьянье эхо.
Последний был исключительным преподавателем истории, географии и
древних языков, так что на долю главного математика Гульча доставалось преподавание только этой
науки.
Извольте ведать, что я обучался элементам
наук и
древних языков в архангельской школе.
Необходимы и в наше время елевзинские таинства [Елевзинские таинства — торжества в
Древней Греции в честь богини земли Деметры и ее дочери Персефоны — богини произрастания злаков; сопровождались таинственными обрядами.]; и в наше время
науки имеют свои жертвы, когда не облечены чудесностью».
Но если понятия
древних и старинных мыслителей не могут при настоящем развитии
науки иметь влияния на современный образ мыслей, то нельзя не видеть, что во многих случаях современные понятия оказываются сходны с понятиями предшествующих веков.
По сходству его с темными и сухими лицами
древних образов фельдшер Иван Иванович причислил дьякона к отделу людей суровых и нетерпимых, но после первого же разговора изменил свой взгляд и даже на некоторое время разочаровался в значении
науки физиогномики.
Но новая
наука истории не может отвечать таким образом.
Наука не признает воззрения
древних на непосредственное участие Божества в делах человечества и потому она должна дать другие ответы.
Вот то общее, тот живой дух ее содержания, которым произведет на всех впечатление «Одиссея» прежде, чем одни восхитятся ее поэтическими достоинствами, верностью картин и живостью описаний; прежде, чем другие поразятся раскрытием сокровищ древности в таких подробностях, в каких не сохранило ее ни ваянье, ни живопись, ни вообще все
древние памятники; прежде, чем третьи останутся изумлены необыкновенным познанием всех изгибов души человеческой, которые все были ведомы всевидевшему слепцу; прежде, чем четвертые будут поражены глубоким ведением государственным, знанием трудной
науки править людьми и властвовать ими, чем обладал также божественный старец, законодатель и своего и грядущих поколений; словом — прежде, чем кто-либо завлечется чем-нибудь отдельно в «Одиссее» сообразно своему ремеслу, занятиям, наклонностям и своей личной особенности.
Казалось бы, что отвергнув верования
древних о подчинении людей Божеству и об определенной цели, к которой ведутся народы, новая
наука должна бы была изучать не проявления власти, а причины, образующие ее. Но она не сделала этого. Отвергнув в теории воззрения прежних историков, она следует им на практике.
В-четвертых, «Одиссея» подействует в любознательном отношении, как на занимающихся
науками, так и на не учившихся никакой
науке, распространив живое познание
древнего мира.
Наука прàва рассматривает государство и власть, как
древние рассматривали огонь, как что-то абсолютно существующее. Для истории же государство и власть суть только явления точно так же, как для физики нашего времени огонь есть не стихия, а явление.
Суровые терцины Данта внушили ему мысль в таких же терцинах и в духе самого Данта изобразить поэтическое младенчество свое в Царском Селе, олицетворить
науку в виде строгой жены, собирающей в школу детей, и себя — в виде школьника, вырвавшегося из класса в сад затем, чтобы остановиться перед
древними статуями с лирами и циркулями в руках, говорившими ему живей
науки, где видно, как уже рано пробуждалась в нем эта чуткость на всё откликаться.